Поэзия США и Канады

[bookanier]

Ричард Уилбер

Ричард УИЛБЕР — Из старых и новых стихов (Перевод с английского Иосифа Бродского, Андрея Сергеева. Послесловие Ричарда Уилбера) // Иностранная литература, 1990, № 10, 49–57.

Скачать doc pdf

Цитата: Как жен познать, как поглощать вино? Наш мир неплох; но я взалкал, узрев Графином солнце как поглощено, Познать иной, чья норма — перегрев. Мой тост искрист за птиц в огне древес, Столь искренне поющих, что пьяны; Весь фосфор моря выхлебав, я весь На дно печали свергнут с вышины. <...> Оставь же дурнем, Господи. В дыму, Средь грязных луж. Смиренью не учи. Я — мученик, терпенью Твоему Горизонтальный памятник в ночи. Полупомеркший возвышая взгляд И пол залитый пальцами скребя, Я ляжек подавальщиц зрю парад, О мир тщеты, — я возвращусь в тебя.

ГОЛОС ИЗ-ПОД СТОЛА

Роберту и Джейн Брукс

Как жен познать, как поглощать вино?
Наш мир неплох; но я взалкал, узрев
Графином солнце как поглощено,
Познать иной, чья норма — перегрев.
Мой тост искрист за птиц в огне древес,
Столь искренне поющих, что пьяны;
Весь фосфор моря выхлебав, я весь
На дно печали свергнут с вышины.

Ты не забыл, прямоходящий люд,
Когда любовь гнала нас из лесов,
Как ветр взвывал О вы! от скорби лют,
И подкосил мне ноги этот зов.
И в жажде сей преодолеть испуг
Я окунулся в речевой родник.
Но и святых прикосновенья рук
К моей спине усугубляли крик.

Затем богиня и решилась всплыть
И над волной бутылочной восстать,
Чтоб вкусом тайны жажду утолить
И к Югу жар любви адресовать.
И зрел я деву подле этих вод,
Чья кожа словно влажный сердолик,
И моря зеленеющий живот,
Приблизясь к ней, воспламенялся вмиг.

«В прозрачных пальцах миртовый листок
И зыбкой тенью волосы до плеч…»
Не создан ли был вызвавший восторг
Тот свет из тьмы, нас жаждущей облечь?
Не бормотал ли Архилох* спьяна?
Не жажда ли возвысила слова?
Все это так; но ясно, что она
Была прекрасна, а теперь мертва.

Елена столь абстрактной не была,
О чем скрипят в симпозиумах, но
Из тех она беглянок, чьи тела
Пленить мужским орудьем не дано.
Кусай же ногти, Трою ли круши,
Но жажда вечно превышает дно.
А что до краха чувств или души,
Они, по мысли дьявола, одно.

Оставь же дурнем, Господи. В дыму,
Средь грязных луж. Смиренью не учи.
Я — мученик, терпенью Твоему
Горизонтальный памятник в ночи.

Полупомеркший возвышая взгляд
И пол залитый пальцами скребя,
Я ляжек подавальщиц зрю парад,
О мир тщеты, — я возвращусь в тебя.

* Архилох (вторая половина VII в. до н. э.) — древнегреческий лирический поэт.

Перевод Иосифа Бродского

ВЫЛАВЛИВАЮ ИЗ ГОЛУБИЗНЫ

Как прыткие стрижи, как методично
Вспухающая эмбрионом тучка,
Так и пронзительная эта рыба,
Чья красота и сила привлекли нас, —
Всё к осознанью сущности людской.

Оставим в стороне бездумность рыбы,
Полеты над водой и отклоненья
На нерестилища за сотни миль, —
Под лязг машин отдавшись созерцанью,
Мы в толще водной создаем картину:

В голубизне воды — голубизна,
Иначе говоря, цвет размышлений,
В мерцающих теченьях — невесомость,
Предел вниманья на краю броска,
Сосредоточенность и хладнокровье,

А может, так примыслил голубой
Глаз разуменья нашего, — а рыба
Рванулась и впилась и рвет добычу
И вместе с ней воображенье наше,
Отброшенное к водорослям дна,

В кромешный древний сон палеозоя,
Где еле брезжат проблески сознанья
В борьбе без особей, без ощущений,
Без жалости, без отдыха, — из коей
Непредставимо вышли мы с тобой.

Перевод Андрея Сергеева

ПОД КРОНОЙ

Сатира устрашась, лесная дева
Пускала корни, превращалась в древо,

Прекрасное как древо, но, к несчастью,
Ужасное, как образ сладострастья,

Которое, по нашему сужденью, —
Плетенье и сплетенье солнца с тенью,

Причем листва в привольном беспорядке
В себя, искрясь, вбирает ветра прядки

И отдается радостно и живо
Во власть отдавшегося ей порыва.

Перевод Андрея Сергеева

КОНЧЕНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Из четверых, его столкнувших в море,
Троих уж нет, и в их загробном взоре
Он до сих пор ныряет и глотает.
Лицо четвертого с годами тает.

И надо полагать, давно на свете
Не стало дамы — той, что на банкете
Усмешку стерла быстрою рукою,
Когда он ляпнул черт-те что такое.

Позор бы вышел перед всей конторой,
Да промолчал покойный клерк, который,
Смущаясь, уличил его в обмане.
Свидетельства все зыбче и туманней.

И вот, благообразный, богомольный,
Он открывает комплекс баскетбольный,
Где колледж письменами золотыми
Над раздевалкой вывел его имя.

Когда б воспоминанья не карали,
А мертвецы и вправду умирали,
И деньги не были безгласным тленом,
Он сам себя считал бы джентльменом.

Перевод Андрея Сергеева

[bookanier]

Ричард Уилбер

Ричард УИЛБЕР — Стихи (Перевод с английского Ивана Елагина) // Im Werden Verlag, 2008.

Скачать doc pdf

Цитата: МУЗЕЙНЫЙ ШЕДЕВР Весь в сером, в мягких туфлях, страж В музее ходит взад-вперед, Он охраняет всех, хотя Всерьез Лотрека не берет. Удобно в кресле развалясь, Там у стены вздремнул другой, Вклиняется в его пробор Танцовщица Дега ногой. Изящно как она кружит! Но тело как напряжено! Энергию и красоту Дега любил спаять в одно. Шедевр Эль Греко как-то раз Купил Дега и у стены Его поставил: спать ложась, Он вешал на него штаны.

РАЗУМ

Наш ум, как мышь летучая, крылом
Лавируя, вдоль стен пещеры мчит,
Каким-то бессознательным чутьем
Не разбиваясь насмерть о гранит.

Не сомневаясь, знает наперед,
Препятствия какие обогнуть:
То взмах крыла, то резкий спуск, то взлет,
Во тьме воздушной безупречный путь.

Сравненье это точно, но порой
Ума обворожительный просчет
Своею удивительной игрой
Пещеры переделывает свод.

ХЛАМ

Поистине изделие Веланда,
выкованный им меч Миминг,
никогда не подведет человека,
умеющего им храбро владеть.

Вальдере

Углом торчащий
топор в помойке —
Изделье ада,
орех ли это?
Тут ход волокон
в расчет не принят,
И топорище,
продольно треснув,
Торчит из кучи
картонных блюдец
Да из пластмассы
игрушек битых,
Осколков кружек,
из глины толком,
Неторопливо
не обожженной.
И с края там же
у тротуара
Комод повален,
весь покороблен,
Из древесины,
что в ход пустили,
Ее как должно
не обработав.
Он ждет, чтоб только
его впихнули
В машину-свалку,
что свозит мусор.
Свезите, спрячьте!
коробит сердце
От всякой дряни,
непрочно сбитой.
А кто их делал
за горстку денег —
Под стать боксеру,
который куплен
И, пряча гордость,
мельчит удары,
Иль как продажный
жокей нарочно
Придержит лошадь,
завидя финиш.
Но вещи честны,
того не зная,
И сохраняют
холоднокровье.
Так в плен попавший
молчит под пыткой.
Упав с машины
туда, где свалка
Без плана ширит
свои дольмены,
Во тьме курганы,
в огне долины.
Погоды натиск
их всех разрушит,
Они вернутся
к своим истокам.
Тогда и солнце
восторжествует
В осколках стекол,
узрев спасенье
Песка, который
сидит в темнице,
И краска слезет
кусками, чтобы
Древесным снова
сплестись волокнам.
Потом сгоревших
бульдозер сроет
И закопает
в ту глубь, где зреют
Алмазы, — там, где
в тьме созиданья
Гефест, хромая,
хранит свой молот
И труд Веланда
стирает время.

[bookanier]

Из антологии Современная американская поэзия



Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975). — 504 с.

Цитата: Аннотация: В 1939 году издательством «Художественная литература» была выпущена книга «Поэты Америки. XX век» — антология американской поэзии с начала века до середины 30-х годов. Настоящая книга задумана как продолжение первой антологии. Хронологические рамки издания — конец 30-х — начало 70-х годов.

АВТОРЫ

01. Роберт Фрост
02. Карл Сэндберг
03. Уильям Карлос Уильямс
04. Уоллес Стивенс
05. Уистан Хью Оден
06. Эдна Сент-Винсент Миллей
07. Э. Э. Каммингс
08. Робинсон Джефферс
09. Марианна Мур
10. Арчибальд Маклиш
11. Джон Кроу Рэнсом
12. Аллен Тейт
13. Ричард Эберхарт
14. Карл Шапиро
15. Женевьева Таггарт
16. Уолтер Лоуэнфелс
17. Лэнгстон Хьюз
18. Стерлинг Браун
19. Роберт Лоуэлл
20. Говард Немеров
21. Теодор Рётке
22. Ричард Уилбер
23. Кеннет Рексрот
24. Огден Нэш
25. Джон Берримен
26. Рэндолл Джаррелл
27. Элизабет Бишоп
28. Луис Симпсон
29. Уильям Стаффорд
30. Уильям Снодграсс
31. Рид Уиттемор
32. Джон Чиарди
33. Джеймс Райт
34. Томас Макграт
35. Стэнли Кьюниц
36. Аллен Гинсберг
37. Грегори Корсо
38. Лоуренс Ферлингетти
39. Джеймс Меррилл
40. Роберт Блай
41. Уильям Джей Смит
42. Лерой Джонс
43. Роберт Хейден
44. Гвендолин Брукс
45. Чарлз Олсон
46. Сильвия Платт
47. Роберт Крили
48. Роберт Данкен
49. Джеймс Дикки
50. Дениза Левертов

Уистан Хью Оден

Уистан Хью ОДЕН — Стихи (Перевод с английского П. Грушко, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 103–116.

Скачать doc pdf

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

Я сижу в ресторанчике
На Пятьдесят Второй
Улице, в тусклом свете
Гибнут надежды умников
Бесчестного десятилетия:
Волны злобы и страха
Плывут над светлой землей,
Над затемненной землей,
Поглощая личные жизни;
Тошнотворным запахом смерти
Оскорблен вечерний покой.

Точный ученый может
Взвесить все наши грехи
От лютеровских времен
До наших времен, когда
Европа сходит с ума;
Наглядно покажет он,
Из какой личинки возник
Неврастеничный кумир;
Мы знаем по школьным азам,
Кому причиняют зло,
Зло причиняет сам.

Уже изгой Фукидид
Знал все наборы слов
О демократии,
И все тиранов пути,
И прочий замшелый вздор,
Рассчитанный на мертвецов.
Он сумел рассказать,
Как знания гонят прочь,
Как входит в привычку боль,
И как смысл теряет закон.
И все предстоит опять!

В этот нейтральный воздух,
Где небоскребы всей
Своей высотой утверждают
Величье Простых Людей,
Радио тщетно вливает
Убогие оправдания.
Но можно ли долго жить
Мечтою о процветании,
Когда в окно сквозь стекло
Смотрит империализм
И международное зло?

Люди за стойкой стремятся
По заведенному жить:
Джаз должен вечно играть,
А лампы вечно светить.
На конференциях тщатся
Обставить мебелью доты,
Придать им сходство с жильем,
Чтобы мы, как бедные дети,
Боящиеся темноты,
Брели в проклятом лесу
И не знали, куда бредем.

Воинственная чепуха
Из уст Высоких Персон
В нашей крови жива,
Как первородный грех.
То, что как-то Нижинский
О Дягилеве сказал,
В общем верно для всех:
Каждое существо
Хочет не всех любить,
Скорее, наоборот, —
Чтобы все любили его.

Владельцы сезонных билетов,
Из консервативного мрака
Пробуждаясь к моральной жизни,
Клянутся себе поутру:
«Я буду верен жене,
И все пойдет по-иному».
Просыпаясь, вступают вояки
В навязанную игру.
Но кто поможет владыкам?
Кто заговорит за немого?
Кто скажет правду глухому?

Мне дарован язык,
Чтобы избавить от пут,
От романтической лжи
Мозг человека в толпе,
От лжи бессильных Властей,
Чьи здания небо скребут.
Нет никаких государств.
В одиночку не уцелеть.
Горе сравняло всех.
Выбор у нас один:
Любить или умереть.

В глупости и в ночи
Погряз беззащитный мир,
Мечутся азбукой Морзе,
Пляшут во тьме лучи —
Вершители и справедливцы
Шлют друг другу послания.
Я, как и все, порождение
Эроса и земли,
В отчаяньи всеотрицания, —
О если бы я сумел
Вспыхнуть огнем утверждения!

Перевод Андрея Сергеева

э э каммингс

Э. Э. КАММИНГС — Стихи (Перевод с английского В. Шаргунова, В. Британишского, Л. Черткова, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 125–132.

Скачать doc pdf

Цитата: * * * любовь — сильнее чем забыть слабей чем вспоминать и реже мокрых волн любить и чаще чем терять она безумней и лунней и быть не меньше ей и все моря в сравненье с ней лишь глубже всех морей любить простей чем побеждать не меньше чем прожить она не больше чем начать и меньше чем простить она разумней и дневней и не умрет поднесь и небеса в сравненьи с ней лишь выше всех небес

Джон Кроу Рэнсом

Джон Кроу РЭНСОМ — Стихи (Перевод с английского П. Грушко) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 156–161.

Скачать doc pdf

КАНАТНЫЕ ПЛЯСУНЫ

Мечтая о ее молочной коже
И длинных пальцах, обмирал он в дрожи.
Один в толпе, он грезил, вспомнив гостью,
Ее нектаром и слоновой костью,

И тем, как обжигал манящий рот,
Пока слова, студеные, как лед,
Из горделивой башни по спирали
Седыми голубями не слетали.

Как поле для любовной жатвы, — тело
Под дерзкой башней белизною млело,
Где лилии — сорви! — его просили, —
Щипли, терзай и мни, дай волю силе.

А взгляд молил: забудь слова мои,
Люби мои цветы, а не репьи,
Но снова голубей слетала стая,
Кричали: «Честь!», кричали: «Честь!», летая.

Цепляли за плечо и докучали
Своей стерильной мудростью, кричали:
«Уйди, вовеки не бывать нам вместе,
Хвала разлуке!..» Это ль не бесчестье —

О чести и о нравственных канонах
Радеть среди воров, равно влюбленных?
Как слово «честь» ни кратко, а похоже
На меч холодный, раздвоивший ложе!..

Я видел их: они любили, раня
Друг друга пыткой противостоянья,
Над собственными чувствами глумясь,
Но помня все, не прерывали связь,

Как две звезды, две редкие болезни,
Самозатворники в совместной бездне,
Сходились близко, трепеща от пыла,
Но снова честь влюбленных разводила.

Им не спастись, подумал я в печали…
Но вспомнив о других, о тех, что пали,
Но не сдались, взвалив любовь на плечи,
Спросил я — что ты хочешь, человече?

Продлить свой век? Но разве он длинней
Того, что за порогом наших дней?
Быть бестелесным ангелом в раю?
Бесчестить в преисподней плоть свою?

Но нет на небе брака, нет объятий,
Нет белой жаркой плоти для зачатий,
Там ткань мужская женственно нежна —
Душа пылает, кровь охлаждена.

Великие любовники на части
В аду друг друга рвут, рычат от страсти,
Насилуют и милуют друг друга,
Сходя с ума от вечного недуга.

А эти — на канате — в танце милом
Пылали, словно лед, обманным пылом.
И я, сойдя с небес, увековечу
На обелиске мысленном их встречу.

ЭПИТАФИЯ:

«Здесь акробаты спят: они сходились,
Но не сошлись. Глаза испепелились,
И превратились в прах земной уста.
В рисковой близости их красота».

Аллен Тейт

Аллен ТЕЙТ — Стихи (Перевод с английского П. Грушко) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 162–168.

Скачать doc pdf

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ АЛИСЫ

Большая, но не тучная Алиса
На свой закатный возраст оперлась.
Кот склабится сквозь дремлющие листья,
От гнева беспричинного трясясь.

Изменчив вечный свет над страшной рамой,
Там сгорбилась навек трава в стекле,
Застигнутая дребезжащей драмой
В неколебимой зазеркальной мгле.

Наморщив носик, умница Алиса
Весь день решает с каменным лицом,
Как подсластить последствия каприза
Каким-нибудь магическим словцом.

Окутанная вечностью двойница
Чихнуть боится: только рот скриви —
И Все-Алиса мигом раздробится
Под натиском предательской любви —

Любви к себе (земной и в зазеркалье),
Чей холод домогается тепла,
А губы — губ своих же (не она ли
Их рассекла, уйдя во мглу стекла?).

Дитя душевного кровосмешенья,
Безвольная, как берег меловой,
Она — головоломка и решенье,
Костер, с душой бесплотно-огневой:

Как в космосе, здесь ночь без дней, вернее —
День без ночей, и мир развоплощен
Так сладостно, и стынет перед нею
Ленивый прах людей, сгущенных в сон!..

Мы тоже не вернемся в мир разбитый —
Толпа теней, бесформенный поток,
Расплывчатая взвесь и монолиты,
Неисчислимой вечности итог —

Слепая пыль, которой все простилось!
Но лучше бы — о нашей плоти бог! —
Твой гнев навеки, лишь бы эта милость —
Живая боль среди земных дорог.

Ричард Эберхарт

Ричард ЭБЕРХАРТ — Стихи (Перевод с английского П. Вегина, Е. Витковского, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 169–174.

Скачать doc pdf

КОНСКИЕ КАШТАНЫ

Мальчишки, неизбежные, как осень,
Толпою налетают на каштаны
И яростно идут на них в атаку.

В их беззаконье есть закономерность.
Блестящий плод им служит амулетом.
Храбрейший залезает выше всех.

Они с земли плодов не подбирают,
Они с сука на сук все выше лезут,
Природу подгоняя для забавы.

Я видел их в соседнем переулке —
Карманы распирало от каштанов.
Лишь ночи тьма деревья охраняет.

Порою я хочу в порыве гнева
Прогнать их прочь, хватаюсь за ружье.
Но тотчас отхожу, припоминая,

Что сам я был таким же сорванцом
С карманами, набитыми добычей.
И призадумавшись, я понимаю,

Что мы, отверженные Богом люди,
Своей мечтой за облака взлетая,
Стремимся к осязаемому благу.

Когда же смерть уводит нас со сцены,
Оказывается, что мы познали
Пригоршню не известного доселе.

Перевод Андрея Сергеева

Говард Немеров

Говард НЕМЕРОВ — Стихи (Перевод с английского П. Грушко, И. Левидовой) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 226–232.

Скачать doc pdf

Цитата: Но думал нынче я, и слезы полились О том, что в двух мирах мы обитаем: Деревьев мощных, возносящих ввысь Терпение. Союз ветвей сплетая, Нас учат стойкости они. А мир другой — Вот этот снег, плывущий пеленой. Вот этот хаос, хлынувший на нас Без счета, как песок во всех морях, Как все, кто умер и умрет в свой час, Как звезды на небе, как листья на ветвях, Как Авраамов, по завету, род. Сменялись поколения, и вот Я в башне дней моих, среди руин былого У этого окна оплакал поутру Войну и мор, убийство, суд суровый И то, что все умрут и я, как все, умру. Снег шел и шел. Стоял деревьев караул, И, как ребенок, я от слез уснул.

ВИД ИЗ ЧЕРДАЧНОГО ОКНА

В высокий переплет безлиственных ветвей,
О городские ударяясь крыши,
Снежинок рой спускается, неслышим.

Я вижу из чердачного окна:
Деревья в кружевах, качаясь полусонно, —
Хранители древнейших родословных,
Аристократы от корней до крон —
Плечом к плечу, смыкаясь в плотный ряд,
Неслыханный встречают снегопад.

Все воскресенье с самого утра,
С достоинством, без вихрей и метелей
Снежинки с неба стылого летели.

И вот на всем бесформенный покров,
И толстой паутиной оплетен
Огромных сосен величавый сон.

На чердаке, средь разного старья,
Где унаследованный дремлет лом,
Я вдруг заплакал и уснул потом.

Проснувшись, я увидел: тот же снег
Летит неслышно между тьмой и тьмой
И желтые огни на улице ночной.

Я плакал оттого, что жизнь мила и безнадежна,
И, как ребенок, я от слез уснул.
Стал кораблем наш дом, и под кормой мятежно
Бурлящих вод прокатывался гул.
Корабль шел сквозь кряжи многих лет —
Вот в чем, наверно, слез моих секрет.

Внизу, в подвале, лезут вон из кожи
Движок, насос, котел — в работе день за днем
Для жизни, что струится в узком ложе
Между подвалом тем и чердаком,
Где склад тростей и шляп, знакомых с детства,
Запчасти призраков, богатое наследство…

Портреты женщин, убранные в угол,
В трухлявом сундуке их свадебный наряд,
Средь погремушек, старых книг и кукол
Одежды безголовые висят,
Покачиваясь пьяно от шагов,
Все это видишь без дальнейших слов…

Но думал нынче я, и слезы полились
О том, что в двух мирах мы обитаем:
Деревьев мощных, возносящих ввысь
Терпение. Союз ветвей сплетая,
Нас учат стойкости они. А мир другой —
Вот этот снег, плывущий пеленой.

Вот этот хаос, хлынувший на нас
Без счета, как песок во всех морях,
Как все, кто умер и умрет в свой час,
Как звезды на небе, как листья на ветвях,
Как Авраамов, по завету, род.
Сменялись поколения, и вот
Я в башне дней моих, среди руин былого
У этого окна оплакал поутру
Войну и мор, убийство, суд суровый
И то, что все умрут и я, как все, умру.

Снег шел и шел. Стоял деревьев караул,
И, как ребенок, я от слез уснул.

Перевод Инны Левидовой

Теодор Рётке

Теодор РЁТКЕ — Стихи (Перевод с английского Р. Сефа, Ю. Мориц, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 233–243.

Скачать doc pdf

МОЙ ДОМ ОТКРЫТ

Кричат секреты вслух,
К чему язык теперь?
И сердце настежь, друг,
И всем открыта дверь,
Мой эпос — ясность глаз,
Любовь, но без прикрас.

Предсказан смех и стон,
И боль не заперта,
И пусть я обнажен,
И щит мой — нагота,
Я сам — все, что на мне,
Но дух мой — в тишине.

Пускай мой гнев не стих,
Свершенье не соврет,
Правдивость слов моих
Закроет лгущий рот,
Закончится крик мой
Агонией немой.

Перевод Романа Сефа

Ричард Уилбер

Ричард УИЛБЕР — Стихи (Перевод с английского А. Сергеева, П. Грушко) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 244–257.

Скачать doc pdf

РАЗВИВАЯ ЛАМАРКА

Окружающая среда создает орган.

Не правы древние, в глазницах нет
Сиянья, что из них спешит пролиться:
Не наше зренье осветило свет,
Но солнце отворило нам зеницы.

Не в нашем ухе зародился звук,
Но слух наш породило птичье пенье:
Дрожащий воздух, полня все вокруг,
Смог даже Трою вызволить из тленья.

Податливость ручьев, упорство гор,
Отрава ягод, лилий волхвованье
Ввели в неведомое до сих пор,
Дав осязанье, вкус и обонянье.

Там все извне, но тут наоборот,
Тут чувство равновесья ищет заводь
Средь темных мыслей, как средь бурных вод.
Но только разум обучает плавать.

Ньютонов счет на лирах наших дней
Ведет нас к небывалым ощущеньям,
А у потоков мыслей и страстей
Сирены, как всегда, смущают пеньем.

Перевод Андрея Сергеева

Луис Симпсон

Луис СИМПСОН — Стихи (Перевод с английского О. Чухонцева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 301–309.

Скачать doc pdf

ВОСПОМИНАНЬЯ О ПРОИГРАННОЙ ВОЙНЕ

Орудья знают, что есть что, следя в прицел,
А мы гуськом
Вдоль рваных ранцев и сапог, зубов и тел
Едва бредем.

Как целлулоид, резок оттиск этих сцен,
Бьет миномет,
Чинзано падает, и рушится Мишлен,
И ночь грядет.

Пока темнеет, может каждый говорить,
Кому не лень:
— Мы окопаемся. — А завтра, может быть,
Последний день.

Блеск молний ширящийся лунный свет затмил.
За взводом взвод
Шагают сны, пока мы валимся без сил,
На фронт — вперед.

Еще вы молоды, и на концах ветвей
Роса нежна,
Ложитесь спать — она разбудит вас верней,
Чем тишина.

Очнутся стрелки и замрут, как пульс у вен.
Кровав их счет,
Но и они идут за теми же, за кем
И смерть идет.

Уильям Снодграсс

Уильям СНОДГРАСС — Стихи (Перевод с английского А. Сергеева, П. Грушко) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 313–319.

Скачать doc pdf

АПРЕЛЬСКАЯ ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ

Зеленое покрылось белым,
Цветут вишневые сады.
Я год не занимался делом,
А получал, как за труды.
Весна вошла в свои права.
По осени сойдет листва.

Мне облысеть придется тоже.
Студентки же из года в год
Все отчужденней и моложе.
Их невозможно брать в расчет.
Я весь в опавших лепестках,
Они, как перхоть, на плечах.

Мои студентки, ухмыляясь,
Меня лишают нужных слов:
Я понимаю, что лишаюсь
В придачу к волосам зубов.
Не стать мне до скончанья дней
Ни деловитей, ни юней.

Я как-то разродился списком
Всего, что мне пора бы знать,
И сообщил родным и близким,
Что думаю практичным стать.
Мой психоаналитик рад
Был списку… год тому назад.

Я, в сущности, не враг теорий,
Но книг про книги не зубрил,
Чего-то дату знал, но вскоре
И ту, конечно, позабыл.
А мой сосед в лесу цитат
Напыщен, славен и богат.

Девицам в классе пел я: Дьюи,
Воззренья, Уайтхед, форма, миф.
Одной же промычал, ликуя,
Прелестный Малера мотив.
И чем я приглянулся ей?
Ни долларов, ни степеней.

Я научился огрызаться,
Ценить себя, любви не ждать,
Простым и ласковым казаться
И всех несчастных утешать,
Но я не знаю, где, когда
Придет победа иль беда.

Я не уверился в обмане,
Что за мечтой идти назад,
Что лишь телесное желанье
Воспламеняет шалый взгляд,
Что я люблю, что мир мне мил
И что реален милый мир.

Пока ученый держит речи
И язву развивает впрок,
Я сквозь очки свои замечу
Спорхнувший с груши лепесток.
Есть ценность — присягнуть готов —
Не только в золоте зубов.

Листва спечется в перегное,
Девчонки превратятся в жен,
Но все же есть у нас такое,
Что придает всему резон,
Что охраняет в нас людей
Для нас самих, не для врачей.

Перевод Андрея Сергеева

Джон Чиарди

Джон ЧИАРДИ — Стихи (Перевод с английского Е. Витковского, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 327–335.

Скачать doc pdf

Цитата: ВОЛКАМ СЮДА НЕ СТОИТ ПРИХОДИТЬ Волки, конечно, сюда не придут. Поезд прибудет на станцию эту в девять часов и десять минут. Здесь много воздуха, много света, клены, дубы — то там, то тут. Улица тянется под горой. Домикам скоро второе столетье. Сразу за первым поселком — второй, в зелени яркой и солнечном свете. Полны купальни проточной воды; волк не посмеет обнюхать штакетник — это немыслимо. Школы, сады. Рядом — соседи на стульчиках летних в чашки бросают кубики льда. Волки сюда не придут никогда.

Стэнли Кьюниц

Стэнли КЬЮНИЦ — Стихи (Перевод с английского А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), 351–356.

Скачать doc pdf

РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПОЧТОВОГО ЯЩИКА

Я оказался в эпицентре бреда,
Маньяк меня винил в своих страданьях.
Я чувствовал, как предки проступали
Сквозь мой костяк американский, видел
Укутанную шалью мать, и вот —
Отец мой собирается в дорогу,
В обратный путь сквозь ужас этих лет,
Под зимний исступленный взгляд безумца.

Их путь оттуда длился поколенье;
Теперь туда два дня на самолете.
Но что случилось там с моим наследьем?
Разрушен дом, рассеяны друзья,
С зубами выбито понятье чести,
Народ мой стал добычей живодеров,
Рожденных истерической мечтой.

Неужто же философы мечтали
Об этих людях нового порядка?
Иль эту нежить с пеной на губах,
Подвластную порывам подсознанья,
С бензином вместо душ родил наш век,
Гниющий, не дающий нам прохода?
Как распылить его преступный пыл?

И вот я жду под елью у дороги,
Чтоб рыжий почтальон рукой веселой
Мне протянул путевку на войну.
Вон, как всегда, он тормозит машину
У поворота; вот он ближе, ближе.
На небе полдень. В мыслях отчего-то
Собаки, Павлов и девиз, который
Он выставил в широких окнах мозга:
«Последовательность,
Последовательность и снова
Последовательность».

[bookanier]

Ричард Уилбер

Ричард УИЛБЕР — Стихи (Перевод с английского Андрея Сергеева. Вступление А. Зверева) // Иностранная литература, 1979, № 10, 111–116.

Скачать doc pdf

Цитата: ЧЕРНАЯ БЕРЕЗА Березу по коре узнать не просто, Так глубоко растрескалась береста, Так потемнела, что глядит в мороз Сплошным скопленьем пятен и полос. Не ствол в мечтах рисуется упрямо, Но мозаичная колонна храма, И Ара Цели или Латеран От старости скорбят в снегу полян. Но не мудри и душу не печаль ты — Все эти раны, борозды и смальты Не внутренний упадок старины, Они извне на ствол привнесены. Тут каждый год приходит обновленье, Прирост кольца, обхвата расширенье, Тут все искусство, смысл и благодать — Созреть, растрескаться и устоять.

[bookanier]

э э каммингс

Э. Э. КАММИНГС — Баллада об интеллектуале (Стихи. Перевод с английского Андрея Сергеева) // Иностранная литература, 1994, № 11, 106–108.

Скачать doc pdf

Цитата: У кого на Ленине сошелся свет, тот нажрется штыков на обед, а кто недоумок, на том и крест, и раз не буржуй, значит, Эдди Гест, в бесплодной земле бесплатный сортир или как древле товарищ Шекспир нам завещал, уходя на покой: Все, Что Блестит, Есть Майк Золотой. (Искры не высечет снежный ком — скажем то же о Карле Маркском.)

БАЛЛАДА ОБ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЕ

Слушайте, болваны от велика до мáла —
вот вам история интеллектуала,
(а если вам наскучило валять дурака,
не врите, будто Гувер не давал пивка).

Там, откуда вышел наш прелестный тип,
считают, что важнейшее в розе — шип,
там этак с полтинник любой плевок,
там спят в сапогах, но без задних ног,
а если кто ненароком стрельнет,
так тотчас шериф прибежит через год —
что взятое вместе весьма и весьма
способствует развитию высокого ума.
А в небе журавель — это звук пустой,
как говаривал Карл Морской.

Герой наш был хилый трусливый ребенок,
мальчишек не любил, ненавидел девчонок,
виски не жаловал, учился читать,
так что приходится вспомнить мать
с отцом, которые сынку в наказание
дали классическое образование,
(и снова спать залегли в башмаках,
раз уж там бабы всегда в мужиках).

Дальше все ясно: лирицкий поэт,
видный мыслист, всех искусстов вед
с лекциями от Нью-Йорка до Фриско —
и если какая-то капиталистка
вдруг отвергала его искусство,
он, цитнув, приводил ее в Пруство,
а если кто-нибудь похрапывал нудно
с первой же «Песни» Эзры Пундна,
герой сейчас же являл геройство,
бросив публике Джеймство Джойство
(или — как учит нас Карл Марксой —
суслик рычащий сулит покой).

Но гонят в три шеи не самогон,
и в небе журавель не знает, где он,
и с чьей-то сестрой чей-то брат грешит,
и Рази Это Не Сущий Стыд —
и жизнь героя, как жизнь скота,
я уж молчу про гниль изо рта.

Как-то голубчик проснулся — хвать —
больше ему нечего людям сказать,
то есть (для красненького словца)
достукался сукин сын до конца.
С чего? Мне (и вам) понятен ответ:
Пять Лет Плана суть Десять Лет
Чего Похуже — и решен вопрос:
Сталин — страшненький Дед Мороз —
что сразу само собой показало,
какие мы с вами интеллектуалы.

Ибо наш истинный интеллектуал
из глубины пустоты возроптал:
«Не я онемел, все на свете немо —
такая общественная система!
Не я позорник, все США — позор!
Не я не поэт, вся поэзия — вздор!»
(Как предсказывал Карл Марксой:
«Деревья в лесу построятся в строй».)

Слушайте, болваны, ученый класс
(читатели «Таймса» — подписчики «Масс»),
если вы не кончите валять дурака,
не врите хоть, что Гувер не поднес пивка.

У кого на Ленине сошелся свет,
тот нажрется штыков на обед,
а кто недоумок, на том и крест,
и раз не буржуй, значит, Эдди Гест,
в бесплодной земле бесплатный сортир
или как древле товарищ Шекспир
нам завещал, уходя на покой:
Все, Что Блестит, Есть Майк Золотой.

(Искры не высечет снежный ком —
скажем то же о Карле Маркском.)

1932

[bookanier]

Роберт Фрост
Неизбранная дорога



Фрост Р. Неизбранная дорога / Перевод с английского (СПб.: Кристалл, 2000). — 416 с.

Цитата: Роберт Фрост (1874—1963) считается в США поэтом №1 для всего XX века (как для XIX столетия — Уолт Уитмен), и этот бесспорный факт иностранного читателя несколько озадачивает. <...> Для англичан он был поздним, может быть, последним романтиком, для американцев — реалистом, хранящим верность «правде жизни», — от конкретных примет пейзажа до узнаваемых персонажей. Для обоих подходов имелись определенные основания, хотя оба теперь кажутся упрощенными. Фроста следовало бы признать поэтом-экзистенциалистом (или поэтом-стоиком, что, впрочем, означает примерно то же самое), нашедшим смутно-атеистический (или пантеистический) ключ к преодолению ужаса бытия. <...> Сегодня мы можем назвать поэзию Фроста интерактивной — более того, можем признать интерактивность одним из главных ее достоинств. (Виктор Топоров. От составителя)

Читать

НЕИЗБРАННАЯ ДОРОГА

Опушка — и развилка двух дорог.
Я выбирал с великой неохотой,
Но выбрать сразу две никак не мог
И просеку, которой пренебрег,
Глазами пробежал до поворота.

Вторая — та, которую избрал, —
Нетоптаной травою привлекала:
Примять ее — цель выше всех похвал,
Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,
Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой —
И выбор, всю печаль его, смягчали.
Неизбранная, час пробьет и твой!
Но, помня, как извилист путь любой,
Я на развилку, знал, вернусь едва ли.

И если станет жить невмоготу,
Я вспомню давний выбор поневоле:
Развилка двух дорог — я выбрал ту,
Где путников обходишь за версту.
Все остальное не играет роли.

Перевод Виктора Топорова

ШЕЛКОВЫЙ ШАТЕР

Она — как в поле шелковый шатер,
Под ярким летним солнцем поутру,
Неудержимо рвущийся в простор
И вольно парусящий на ветру.
Но шест кедровый, острием своим
Сквозь купол устремленный к небесам,
Как ось души, стоит неколебим
Без помощи шнуров и кольев — сам.
Неощутимым напряженьем уз
Любви и долга к почве прикреплен,
Своей наилегчайшей из обуз
Почти совсем не замечает он;
И лишь когда натянется струна,
Осознает, что эта связь прочна.

Перевод Григория Кружкова

НИ ДАЛЕКО, НИ ГЛУБОКО

Нрав у людей такой:
Им на песке не лень,
К берегу сев спиной,
В море глядеть весь день.

Парусной лодки крыло
Там оживляет вид,
Порою воды стекло
Чайку на миг отразит.

Берег хорош собой
И многообразней стократ,
Но бьет о песок прибой,
И люди в море глядят.

Не видят они далеко,
Не видят они глубоко,
Но хоть и бессилен взгляд,
Они все равно глядят.

Перевод Андрея Сергеева

ПОЧИНКА СТЕНЫ

Есть что-то, что не любит ограждений,
Что осыпью под ними землю пучит
И сверху сбрасывает валуны,
Лазейки пробивает для двоих.
А тут еще охотники вдобавок:
Ходи за ними следом и чини,
Они на камне камня не оставят,
Чтоб кролика несчастного спугнуть,
Поживу для собак. Лазейки, бреши,
Никто как будто их не пробивает,
Но мы всегда находим их весной.
Я известил соседа за холмом,
И, встретившись, пошли мы вдоль границы,
Чтоб каменной стеной замкнуться вновь,
И каждый шел по своему участку
И собственные камни подбирал —
То каравай, а то такой кругляш,
Что мы его заклятьем прикрепляли:
«Лежи вот здесь, пока мы не ушли».
Так обдирали мы о камни пальцы,
И каждый словно тешился игрой
На стороне своей. И вдруг мы вышли
Туда, где и ограда ни к чему:
Там — сосны, у меня же — сад плодовый,
Ведь яблони мои не станут лазить
К нему за шишками. А он в ответ:
«Сосед хорош, когда забор хороший».
Весна меня подбила заронить
Ему в мозги понятие другое:
«Но почему забор? Быть может, там,
Где есть коровы? Здесь же нет коров.
Ведь нужно знать, пред тем как ограждаться,
Что ограждается и почему,
Кому мы причиняем неприятность.
Есть что-то, что не любит ограждений
И рушит их». Чуть не сказал я «эльфы»,
Хоть ни при чем они, — я ожидал,
Что скажет он. Но каждою рукою
По камню ухватив, вооружился
Он, как дикарь из каменного века,
И в сумрак двинулся, и мне казалось —
Мрак исходил не только от теней.
Пословицы отцов он не нарушит
И так привязан к ней, что повторил:
«Сосед хорош, когда забор хороший».

Перевод Михаила Зенкевича

ПРОЩАЙ. ОСТАВАЙСЯ ХОЛОДНЫМ

Сгущается мгла. Расставаться пора.
Фруктовый мой сад, молодая кора,
Фруктовый мой сад под холмом на отшибе —
И снежные волны, и зимние зыби
Тебе предстоит без меня пережить.
О как бы хотел я тебя сторожить
От зайцев, оленей, мышей, куропаток —
От всех, кто до спящего дерева падок!
Но этой зимою ни птиц, ни зверье
От сада ружье не отгонит мое…
Я знаю: ты справишься. Хуже другое:
Порой разгорается солнце зимою,
И хоть ты недаром под северный склон
Посажен и тем от лучей защищен —
Не верь преждевременно теплому свету:
Земля не весною, а ложью согрета;
Растениям больше наносится зла
Не в сорок мороза, а в десять тепла.
Не будь же доверчив к обманам природным…
Но хватит! Прощай. Оставайся холодным!
А я уезжаю на целый сезон.
Вокруг меня будут береза да клен;
Они, по сравненью с тобой, грубоваты,
Им больше подходит топор — не лопата…
Душою, мой сад, я останусь с тобой,
И вместе с тобою в ночи ледяной
Я стану срастаться с земной глубиной,
Твою повторяя судьбу и дорогу.
Все прочее мы предоставили Богу.

Перевод Николая Голя

[bookanier]

Эдвин Арлингтон Робинсон
Стихотворения и поэмы: Тильбюри-таун



Робинсон Э.А. Стихотворения и поэмы: Тильбюри-таун / Перевод с английского Андрея Сергеева (М.: Художественная литература, 1971). — 144 с.

Цитата: Эдвин Арлингтон Робинсон редко писал стихи от первого лица. Свое «я» ему было нужно скорее как прием для проникновения во внутренний мир его друзей и соседей, американских провинциалов конца XIX века. Унылый городок, в котором жил поэт и его герои, в стихах называется Тильбюри-таун. Сонный и заурядный Тильбюри-таун сродни захолустному Скотопригоньевску «Братьев Карамазовых». В разных частях света, в разных литературных жанрах два писателя поведали миру о мучительных переживаниях малозаметных, но не малозначительных людей. (Андрей Сергеев. Предисловие)

Скачать pdf (1 MB)

[bookanier]

Эдгар Ли Мастерс
Из книги Новый Спун-Ривер



Мастерс Э. Л. Антология Спун-Ривер. Новый Спун-Ривер / Перевод с английского Андрея Сергеева (М.: Художественная литература, 1990). — 415 с.

Цитата: Аннотация: Книга выдающегося американского поэта Эдгара Ли Мастерса (1868—1950) и ее продолжение принадлежат к классике литературы XX века. Это собрании эпитафий, стихотворных исповедей жителей маленького американского городка. Городок вымышленный, но из исповедей «живших» в нем людей рождается вполне реальная картина американской провинции на рубеже веков. Издание предваряется вступительной статьей.

Эдгар Ли МАСТЕРС — Из книги «Новый Спун-Ривер» (Стихи. Вступление и перевод с английского Андрея Сергеева) // Иностранная литература, 1989, № 5, 186–193.

Скачать doc pdf

Цитата: ХОРАС НАЙТ Друзья! В ваших белых домах и дворцах губернаторов, В ваших конгрессах союза и штатов Неужели будут сидеть тонкогубые, лысые Выпускники коммерческих колледжей, Читатели газет и журналов, Фанатики бережливости, Преследователи преступности и греха, Носители сюртуков из «Готового платья» И шелковых галстуков на резинке, Решившие, что демократия — царство посредственности? Или в ваших белых домах и дворцах губернаторов Будут сидеть мужчины, любовники, Жизнелюбы, философы и художники, Для которых жизнь — Свобода и Красота И которым есть что сказать о Республике, Которую основали Том Пейн, Бен Франклин и Томас Джефферсон И другие отличнейшие отцы Детей и идей, понимавшие разницу между Рембрандтом и олеографией, Между мадерой и виноградным соком, И знавшие: дружество, гостеприимство и счастье Превыше всех проповедей и принципов.

Эдгар Ли Мастерс
Из Антологии Спун-Ривер

Эдгар Ли МАСТЕРС — Из «Антологии Спун-Ривер» (Стихи. Перевод с английского Ивана Елагина).

Читать

[bookanier]

Харт Крейн

Харт КРЕЙН — Стихи (Перевод с английского Михаила Еремина. Вступление В. С. Муравьева) // Иностранная литература, 1989, № 9, 26–30.

Цитата: Харт Крейн (1899—1932) — явственный поэт божией милостью, отчаянный и оголтелый искатель стихотворного слова, не подменяющего и не «отображающего», а обнаруживающего действительность. У нас таких было много, начиная с Хлебникова и Северянина, продолжая и пока завершая обэриутами и Мандельштамом. К. Вагинов — из той же, в духе Шостаковича, оперы. У «них» — то есть в Штатах — таких было мало, едва ли не один Харт Крейн, другие «искатели» под вопросом — под вечно открытым и открываемым вопросом о том, что есть поэзия. (В. С. Муравьев. «Американский акмеист»)

Скачать doc pdf

Цитата: ОТВЕТ Теперь ты волен выбирать по нраву речи, Не то что здесь, у нас, где слово свято Лишь то, что может скрасить наши встречи, Но брат при этом не глядит на брата. Тебе круги повинной и суда. Мне — благость преходящего стыда. А чтобы родилась живая речь, Быть может, должен плоть рассечь искусный меч: За верность время ненавистью мстит, А слава, как и стыд, вгоняет в краску зори. Спи, брат возлюбленный, — и стыд Оставив мне и вздор о славе и позоре.

[bookanier]

Уистен Хью Оден

Уистен Хью ОДЕН — Стихи (Перевод с английского Виктора Топорова. Вступление А. Зверева) // Иностранная литература, 1989, № 12, 146–156.

Скачать doc pdf

Цитата: * * * Грядущее крадется к нам, как тать. Мы собираем слухи по крупице — О чем мечтает королева-мать Или к кормилу рвущийся тупица. На прошлое великие мужи Косятся, чем темней, тем беззаботней, — Там те же казни, те же миражи И та же потасовка в подворотне. Мы в страхе опираемся на то, Что кончилось; кончаясь, бьемся в стену, Дырявую подчас, как решето, — Что пропускает жирную Алису В страну чудес, за ветхую кулису, — До слез мало то место во вселенной.

ГИБЕЛЬ РИМА

О волнорезы бьется с воем
И тяжким грохотом вода.
В разгаре брошена страда.
В пещерах гор — приют изгоям.

Покрой парадных тог — с ума
Сойти; агенты тайной службы
Приходят под покровом дружбы
В патриархальные дома.

Не зарясь на соборных шлюшек,
Берут любую, кто дает,
И славит евнух-стихоплет
Воображаемых подружек.

Головорожденный Катон
Пытает древние вопросы,
Но быкомордые матросы
Удавятся за выпивон.

Огромно Цезарево ложе.
КОГДА ЖЕ АВГУСТУ КОНЕЦ? —
Выводит молодой писец
Стилом казенным с личной дрожью.

Авгуры обожают птиц,
А те на яйцах восседают
И, не гадая, наблюдают
Распад империй, крах столиц.

И, босоноги, безобразны,
По золотым заветным мхам
Прут отовсюду орды к нам —
Быстры, безгласны, безотказны.

ЛАБИРИНТ

«Антропос аптерос» — спешащий
Бог весть куда, прямоходящий,
Полуразумный человек —
Веками продолжает бег

По лабиринту. Но в трехсотый
Раз у того же поворота
Тропы вдоль рощи тех же лип
Он понимает, как он влип.

Не лабиринт ли эта штука?
И все ж, как учит нас Наука,
Найди вопрос — найдешь ответ.
Вопрос: есть выход или нет?

Как возгласило Богословье,
Быть может выход лишь любовью
Того, кто, лабиринт создав,
В конечном счете в чем-то прав.

Коль так, то что-то здесь неладно,
Ведь нету нити Ариадны.
На чувства полагаясь, в пять
Сторон пойдешь — и всюду вспять.

По Математике кротчайшей,
Путь напрямую есть кратчайший,
Но Исторический Урок
Гласит: кратчайший путь — не впрок.

Искусство, ведь оно свободно,
Велит идти куда угодно,
Лишь только б душу ублажить. —
Но не довольно ли кружить?

К тому же эти рассужденья
Старинного происхожденья,
Тогда как Современный Взгляд
Вперен вовнутрь, а не назад.

Да и подсказка наготове:
Мы — созидатели условий,
И, значит, лабиринт возрос,
Из наших выделясь желез.

Центр (лабиринта, мирозданья) —
В моем греховном подсознанье.
Не видишь центра — не беда:
Ты в нем, а он в тебе всегда.

В хотенье — гибель; нехотенье —
Спасительное поведенье;
Лишь всхлипывая, слышишь всхлип;
Я влип лишь в мысль о том, что влип.

А коль хотенье неизбывно,
То этот опыт негативный
Имеет позитивный смысл, —
Он в том, что вкус теорий кисл,

А практика неэфемерна.
Я здесь, мне скверно, это верно,
Не вижу выхода вокруг,
И стены выше всех наук!

«Антропос аптерос», — в какую
Мне нынче сторону, — взыскуя,
Взглянул на птичку в небесах,
Лишенную сомнений сих.

[bookanier]

Уильям Снодграсс

У. Д. СНОДГРАСС — Стихи разных лет (Перевод с английского Владимира Корнилова. Вступление А. Зверева) // Иностранная литература, 1990, № 1, 77–84.

Скачать doc pdf

Цитата: Такой укол для малышей — Как для солдат в аду траншей, Где честной гибели страшней Спасенья подлый страх. А эта ложка для питья, Она тогда нужна, дитя, Когда кошмарней небытья Быть у врага в руках. Свернувшись крохотным клубком, Заснешь ты безмятежным сном, С опасностями незнаком, Не для тебя они. Теперь ты можешь отдохнуть, Не потревоженный ничуть, Как спал в мою уткнувшись грудь, Так сызнова засни. Ты видишь: острая игла В шприц все, что надо, набрала, Не покориться силам зла Тебе поможет врач. Как нянька, я в тиши ночной Страдала за тебя душой. Мой мальчик, ты уже большой, Не бойся и не плачь.

Из цикла «Бункер фюрера». МАГДА ГЕББЕЛЬС

30 апреля 1945 года
после того, как доктор Хаазе
сделал ее детям уколы морфия,
Магда дала каждому ребенку
цианистого калия из ложечки.

Такой укол для малышей —
Как для солдат в аду траншей,
Где честной гибели страшней
Спасенья подлый страх.
А эта ложка для питья,
Она тогда нужна, дитя,
Когда кошмарней небытья
Быть у врага в руках.

Свернувшись крохотным клубком,
Заснешь ты безмятежным сном,
С опасностями незнаком,
Не для тебя они.
Теперь ты можешь отдохнуть,
Не потревоженный ничуть,
Как спал в мою уткнувшись грудь,
Так сызнова засни.

Ты видишь: острая игла
В шприц все, что надо, набрала,
Не покориться силам зла
Тебе поможет врач.
Как нянька, я в тиши ночной
Страдала за тебя душой.
Мой мальчик, ты уже большой,
Не бойся и не плачь.

Мощь в ампуле заключена,
По жилам потечет она,
Чтобы в объятьях сладких сна
Ты стал непобедим.
И этот крохотный укол
Позволит встать наперекор
Твоей судьбе и дать отпор
Сомнениям любым.

Таблетку в ложке раздавлю
И волю детскую твою
Я закалю и укреплю,
Чтоб жадность, ложь и грех
Тебе не предъявили счет.
По жилам зелье потечет,
От подлости убережет,
От компромиссов всех.

В той сыворотке сила есть,
Ты все сумеешь с нею снесть
И совесть сохранишь и честь,
И веру сохранишь.
Отведай снадобье. Ты с ним
Останешься неколебим,
Кристально чист и мной любим,
Мой мальчик, мой малыш.

Ты ротик сжал, скорей раскрой!
Вот это ложка, птенчик мой,
С твоей последнею едой.
И это не каприз.
Ты должен выпить и понять,
Что лишь твои отец и мать
Вождя сумели не предать,
Когда все отреклись.

Когда безумствовал испуг
И все преобразилось вдруг
И недругом стал прежний друг,
Изменой обуян,
А вождь со шлюхой заперся,
Сквозь дверь сказав: к нему нельзя…
И я рыдала, голося,
Но принял он циан.

Мой милый, шире рот раскрой,
Все звуки отомрут с тобой
И глас вождя средь гробовой
Услышишь тишины.
Чтоб сделать первый в жизни вздох,
Ты получил от нас шлепок…
Но «Аз воздам» — сказал нам Бог,
И мы обречены.

Ты слушало меня, дитя,
Как наша нация — вождя.
Он твердым был, ее ведя
На муки и на смерть.
Ты станешь чище образца,
Фронтовика и храбреца,
В снегах который до конца
Сумел все претерпеть.

Не думай о своей судьбе
И о непройденной тропе,
Ты словно памятник себе,
Ты весь восторг, порыв,
Ты словно в горельефе фриз,
Где в братстве храбрецы сошлись,
Которых вождь наш поднял ввысь,
Бессмертьем одарив.

Руки кормящей не укусишь,
Не испугаешься, не струсишь,
Отступничества не допустишь,
Мой мальчик, никогда.
В своей постельке, как в святыне,
Непобедимее твердыни
Ты будешь, и тебе отныне
Не причинят вреда.

[bookanier]

Поэты США
в переводах Ивана Елагина

Марианна МУР. Эдуард ФИЛД. Юджин ФИЛД. Эдна СЕНТ-ВИНСЕНТ МИЛЛЕЙ. Арчибальд МАК-ЛИШ. Дениз ЛЕВЕРТОВ. Эдвард Эстлин КАММИНГС. Стенли КУНИЦ — Стихи (Перевод с английского Ивана Елагина) // Побережье: Литературно-художественный ежегодник (Филадельфия, США), № 13. Рубрика «Переводы».

Читать

Цитата: СТЕНЛИ КУНИЦ ПОДСЧЁТ Хвастливо начертал я на моей стене: Любви, Имущества и Платы сторонись! Все ж в годы юности они достались мне Почти что за гроши — ценою ста страниц! И вот я в зрелости без приводных ремней, Разбиты и потеряны трофеи. Я лозунг мой опять пишу на стыке дней: Изменчивость — Пускай, любой ценой, черт с нею!

Марианна Мур. ЛИЦО

Нет, не ветрена я, не свирепа, не надменна и не язвительна,
не ревнива, не суеверна, и не полностью отвратительна.
Изучаешь, и все изучаешь лица выраженье,
но, с отчаянья и раздраженья,
хоть в тупик не зашла,
а разбила бы все зеркала!

А ведь только к порядку любовь, только пыл с простотою без грима,
при пытливом вниманье в лице — вот и все, что необходимо!
Есть немногие лица — одно или два, — иль одно,
то, что памятью закреплено, —
что должны для души и для взгляда
оставаться отрадой!

Эдна Сент-Винсент Миллей. RECUERDO

Мы были очень усталые, нам было очень приятно —
Мы целую ночь на пароме катались туда и обратно.
Было светло и голо, и пахло, как пахнет в конюшне —
Но мы над столом склонялись, в огонь мы смотрели дружно,
Лежали под лунным светом высоко на косогоре...
А свистки над водой раздавались, и стало светать уже вскоре.

Мы были очень усталые, нам было очень приятно —
Мы целую ночь на пароме катались туда и обратно.
Ты закусывал яблоком, я — грушей желтой и сладкой,
Мы по дороге где-то купили их два десятка.
А небо серело, и ветра ворвалась струя ледяная.
А солнце — ведерко с золотом — всходило, капли роняя.

Мы были очень усталые, нам было очень приятно —
Мы целую ночь на пароме катались туда и обратно.
«Доброе утро, мамаша!» — мы сказали старухе в шали.
Утреннюю газету мы купили, но не читали.
Взяв груши, она всплакнула: «Господь сохрани вас, детки!»
И мы все деньги отдали ей, зажав на метро по монетке.

[bookanier]

Александр Лейзерович
Поэты США по-русски

Лейзерович А. Поэты США по-русски // Вестник (США), 2002, №№ 8–10, 13, 14, 16–18.

Цитата: Начиная разговор о поэзии США, крайне заманчиво и любопытно попытаться проиллюстрировать его картинами и фотографиями американских мастеров. Подбирая иллюстрации, я получил огромное удовольствие, роясь в ретроспективных альбомах истории фотографии в США и авторских альбомах таких корифеев как Альфред Айзенштадт, Юсуф Карш, Арнольд Ньюман, Альфред Стейглиц, Эдвард Стейхен и других. Но ещё более интересно, пожалуй, было погрузиться в мир американской живописи. К нашему стыду, в большинстве своём мы её практически не знаем, за исключением нескольких имён, по тем или иным причинам получившим известность в Советском Союзе, типа Рокуэлла Кента. Многие наши соотечественники, приходя в американские музеи, сразу устремляются в залы западно-европейского и восточного искусства, пренебрежительно минуя американские залы. Вместе с тем, там можно увидеть работы таких интереснейших и оригинальнейших мастеров, как Джон Копли, династия Пил (отец Чарльз и три сына с незамысловатыми именами: Рафаэль, Рембрандт и Рубенс), Эшер Дюранд, Альберт Райдер, Уинслоу Хомер, Джордж Иннесс, Джеймс Уистлер, Томас Икинс, Грэнт Вуд, Джорджия О'Киф, Томас Бентон, Эдвард Хоппер, Эндрю Уайес и многие другие. Я имею в виду так называемую реалистическую или фигуративную живопись, не касаясь, условно говоря, абстрактного искусства, относящегося, на мой взгляд, к совершенно иной сфере. Естественно, мой выбор иллюстраций был не только ограничен возможностями их воспроизведения, но и весьма субъективен и обусловлен основной задачей — рассказа об американской поэзии. Глядя на картины американских художников, чётко видишь, насколько они в основной своей массе отличаются от более привычных нам русских и европейских классических образцов — по крайней мере, в традиционном представлении, сложившемся в XVI—XVIII и особенно — XIX веках. В основном американская живопись намного суше, графичнее, риторичнее, рассудочнее. Иногда создаётся впечатление, что она (опять же оговорюсь — в большинстве случаев и применительно именно к фигуративному искусству) по своему происхождению восходит как бы непосредственно к искусству Возрождения, причём, может быть, в большей степени — в его северном варианте, минуя живопись последующих веков, вплоть до конца девятнадцатого. Примерно то же самое (с учётом всей условности аналогий) можно было бы сказать и об американской поэзии. Она совершенно иная, чем, скажем, русская, французская или немецкая, даже английская.

1. От Анны Брэдстрит до Генри Лонгфелло // Вестник, 2002, № 8. Читать
2. Эдгар Аллан По и Эмили Диккинсон // Вестник, 2002, № 9. Читать
3. Уолт Уитмен и Эмма Лазарус // Вестник, 2002, № 10. Читать
4. Эдгар Ли Мастерс, Эдвин Арлингтон Робинсон, Вэчел Линдзи // Вестник, 2002, № 13. Читать
5. Роберт Фрост и Карл Сэндберг // Вестник, 2002, № 14. Читать
6. «Чёрная» поэзия Америки // Вестник, 2002, № 16. Читать
7. Поэзия Америки, XX век — первая половина // Вестник, 2002, № 17. Читать
8. Поэзия Америки, XX век — вторая половина // Вестник, 2002, № 18. Читать

Текст без иллюстраций сохранился здесь.

[bookanier]

Роберт Уильям Сервис (Канада)
Из книги Зов Юкона



Сервис Р.У. Зов Юкона / Перевод с английского (М.: Водолей, 2018). — 448 с.


Роберт Уильям СЕРВИС — Баллады (Перевод с английского Евгения Витковского) // Toronto Slavic Quarterly, No. 3 (Winter 2003). Читать html

Роберт Уильям СЕРВИС — Баллады (Перевод с английского Евгения Витковского) // Toronto Slavic Quarterly, No. 5 (Summer 2003). Читать html

Цитата: Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом, Словно крысы, входя — ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом. Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть: Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть. Серые стены Кремля темны, но мавзолей — багров, И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров». Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак и табу: Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу. Доктора в него накачали смолу — для покоя людских сердец, Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей — конец.

БАЛЛАДА О ГРОБНИЦЕ ЛЕНИНА

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня рассказ,
Что свалил с Лубянки для горькой пьянки,
И сумел добраться до нас,
От кровавой звезды уволок во льды
Шрам да выбитый глаз.

Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом,
Словно крысы, входя — ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом.
Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть:
Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть.
Серые стены Кремля темны, но мавзолей — багров,
И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров».
Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак и табу:
Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу.
Доктора в него накачали смолу — для покоя людских сердец,
Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей — конец.
Но я, тавариш, нынче поддал, и открою тебе секрет,
Я своими глазами это видал — других свидетелей нет.

Я верно служил Савецкай стране — чекистом и палачом,
Потому в живых оставаться мне все одно не дадут нипочем;
Тех, кто видел такое — не оставят в покое, будь сто раз себе на уме,
За это дело только расстрела я дожидался в тюрьме.
Но сумел сбежать, а в себе держать больше тайну я не могу,
Бородой Ильича поклянусь сгоряча, разрази меня гром, коль солгу.
На Красную площадь меня занесло — поглядеть на честной народ,
На всякое Марксово кубло, что к Мавзолею прёт:
Толпится там москаль, грузин, туркмен, татарин-волгарь,
Башкир и калмык, латыш и финн, каракалпак и лопарь,
Еврей, монгол, киргиз, казах; собравшись из дальних мест,
Толпа стоит со слезами в глазах, этакий ленинский съезд.
Сколько лет прошло, а их божество закопать еще не пора,
Они — будто плакальщики того, кто умер только вчера.
Я видел их, бредущих в тоске — кротко шепча слова.
У меня, понятно, плясала в башке — водка, стакан или два.
Шла, как всегда, людская чреда, обыденная вполне,
Но с трудом в этот миг удержал я крик, ибо призрак явился мне.
Да, меня отыскал этот волчий оскал: таков был только один,
Никто иной, как зарезанный мной князь Борис Мазарин.

Ты не думай так, что мне б не в кабак лучше пойти, а к врачу,
У алкаша тоже есть душа, я спиртом ее лечу.
Без выпивки мне забыть не дано служение делу зла,
За мной бегущие, как в кино, лица людей и тела.
Но страшнее всех этот черный грех, позабыть я пытаюсь зря,
То, как был убит Борис Мазарин, верный слуга царя.

Его, дворянина, мы взяли врасплох: нам повезло однова.
И мать, и сына, и дочек всех трех прикончили мы сперва;
Мы пытали его, твердя — «Говори!», а он молчал: ишь, каков!
Тогда мы распяли его на двери остриями грязных штыков.
Но он с презрением бросил нам: «Чертово шакальё!
Сто к одному вас я возьму, сгину за дело своё!»
И я задрожал, и ему кинжал в глотку воткнул до конца,
Чтоб затем, в тюрьме, утопить в дерьме готового мертвеца;
Конец казаку, да и всей родне, и они б воскресли навряд…
Только князь шагает прямо ко мне, и местью глаза горят.
(Может, это бред, может, пьяный вздор моей головы дурной?)
Так я увидал мерцающий взор человека, убитого мной.
И в огне его глаз я прочел приказ, он короток был и прям:
Безвольный, тупой, я слился с толпой, скорбно ползущей к дверям.
Не знаю, реален он был иль мним, но строго за ним в аккурат —
Все шел я за ним, все шел за ним, и скоро вошел в зиккурат.

Там свет всегда холоднее льда, и дует вечный сквозняк.
Спотыкаясь, в поту, как в пустоту я сделал по лестнице шаг.
Я кричал бы, да горло сухостью сперло и, его не найдя руки,
Подумал — нет, уж какой там вред способны творить мертвяки!
Увы, надеждам моим вопреки, он сам нащупал меня
Плечо мое зажала в тиски костлявая пятерня.
Не казак удалой, а череп гнилой, проломлен высокий лоб...
Вот и зал, где Ленин лежал, нетленен, всунут в хрустальный гроб.

Ступив за порог я все так же не мог ни вырваться, ни упасть:
Будто клешня вцепилась в меня его ледяная пясть.
Вспоминать не хочу, как к Ильичу мы подошли наконец,
Жестом недобрым к собственным ребрам вдруг потянулся мертвец,
Затрещала рубашка, кости хрустнули тяжко, а потом единым рывком,
Из груди, смеясь, выхватил князь сердца кровавый ком…
Кабы просто ком бы!.. Как выглядят бомбы — я узнал на своем веку.
А он хохотнул, и БОМБУ метнул… прямо в ленинскую башку.
За вспышкой слепящего огня раздался бешеный рев,
И мир обрушился на меня, он стал кровав и багров.
Потом — и вовсе исчез во тьме; я очнулся, едва живой,
Не то в больнице, не то в тюрьме свет мерцал над моей головой;
А рядом призрачная орда ворочалась тяжело,
Из всей толпы в мавзолее тогда одному лишь мне повезло.
Твердили, что все это было во сне — а сны, понятно, не в счет, —
Но по их глазам было ясно мне, что я назначен в расход.

С Лубянки в итоге я сделал ноги, да не о том рассказ,
Не прими за брехню, но я объясню, как дела обстоят сейчас.
Гепеу закон охраняет свой, ему никогда не спех;
Мавзолей на ремонте, так не впервой: он снова открыт для всех,
Там Ленин лежит на все времена — как символ, знак и табу,
И плетутся вшивые племена, благодаря судьбу:
Раз Ленин нетленен — то мир неизменен, протухнет — падет Совдеп,
А не сгнил он покуда, охрана не худо зарабатывает на хлеб.
Но к стеклянному гробу подойти ты попробуй, при этом надо учесть:
Нетленная рожа на воск похожа, но это же воск и есть!
Расскажут тебе про искусство врача, про чудотворный бальзам,
Но там — лишь чучело Ильича, уж поверь ты моим глазам.
Бомба брошена в гроб прямо в лысый лоб, это я увидеть успел.
Все гремит надо мной гул волны взрывной, — а Ленин, выходит, цел?
Я кричу, и пусть дрожит мавзолей: кто придумал такую дрянь?
Не веришь — времени не пожалей, пойди туда, да и глянь.
Ты решил — смутьян безумен и пьян… Нет, я не полезу в раж,
Рубану сплеча: там нет Ильича, там лежит восковой МУЛЯЖ.

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня рассказ,
Это был пролетарий с развороченной харей
Представитель народных масс:
Ну, а если поймешь, где тут правда, где ложь —
Стало быть, в добрый час.

Роберт Уильям СЕРВИС — Советская страна (Стихи. Перевод с английского Евгения Витковского) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

Цитата: Я видел: бабы босиком В грязи таскали шпалы. «Камрад, теперь тебе знаком Наш подвиг небывалый! Здесь женщины горды трудом, Единый строй блюдом!

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ БРИГАДА

Попутчик оказал мне честь,
Сказал: «Твой край — Канада.
Рельсоукладчиц много ль есть
Среди подруг камрада?
Мы равенство полов блюдём,
И в коммунизм идём!

И старцы дряхлые, и детки —
Мы все — народ один.
Огромна тяга к Пятилетке
И женщин, и мужчин!
Покуда не пора в роддом —
Наш общий строй блюдом!»

Я видел: бабы босиком
В грязи таскали шпалы.
«Камрад, теперь тебе знаком
Наш подвиг небывалый!
Здесь женщины горды трудом,
Единый строй блюдом!

Цель наша — по-людски простая:
И в зной, и в холода:
Живет моя страна, мечтая
О славном дне, когда
Мир будет нами вдаль ведом
И нами же блюдом!»

Роберт Уильям СЕРВИС — Стихи (Перевод с английского Сергея Шоргина) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

СЫН СВЯЩЕННИКА

Он — священника сын; он в лачуге — один; он беседует сам с собой,
Когда Арктика льет свет нездешний с высот, освещая снега ворожбой,
И мороз — шестьдесят, и собаки скулят, в снег зарывшись голодной гурьбой.

«Я в Братство Полярное вписан с почти забытых времен.
Я проклял давно край Юкона — но не покинул этих сторон.
Я летней порой был иссушен жарой; я мерз, голодал зимой;
Я шел за мечтой долиной речной, за золотом шел с киркой.

В глаза мне взгляни — два раза они от снега слепли почти;
Нет пальцев у ног, и шрамом прожег щеку мне мороз до кости.
Я жизнь проиграл средь северных скал, я этой землей клеймен
Ни доллара нет; ходячий скелет; что нужно мне? — лишь самогон.

Добыча — игра в рулетку, и рядом с удачей — провал;
Я явился сюда среди сотен других; тот выиграл, я — проиграл;
Мог быть как Ледью и Кормак — но, Господи, как я слаб! —
Богатство свое растратил на водку, карты и баб.

Мы жили рыбалкой, охотой — давно, много лет назад,
И знать не знали у наших костров, что здесь, под ногами, — клад.
Еще закупали пушнину; случалось, что я засыпал
Как раз у ручья Бонанза — где после нашли металл.

Мы жили единой большой семьей, была у каждого — скво,
Жили вольно, без страха; про власть и закон не желали знать ничего;
Но тут к нам донесся такой слушок, что любого с ума сведет;
Я успел на Бонанзу прежде, чем за золотом хлынул сброд.

Были слава и грех, был открытым для всех город Доусон — вот времена!
(Хоть творил меня Бог — от макушки до ног, но внутри сидит сатана).
Шли безумной толпой — и злодей, и святой; мимо бабы пройти не могли…
И побольше навряд душ отправилось в ад из других уголков земли.

Здесь денег было — как грязи; ты — богач, а назавтра — гол.
Я на стерву-певичку однажды запал, но паршивку другой увёл.
Я ушел в запой; через год, больной, в бараке на койке лежал,
Где постель грязна; и судьба ясна: срок, мне оставшийся, — мал.

С киркой и лопатой провел я на Юконе двадцать лет;
Шел по его долинам, встречал закат и рассвет;
С холодом здешним собачьим и с каждой горой знаком —
Да, здесь двадцать лет провел я… и стал теперь стариком.

Плевать на это! В бутылке есть пара глотков у меня.
Собак запрягу — и к Биллу отправлюсь при свете дня.
А ночь так длинна; валяюсь без сна, и тело горит как в огне;
Я утром отправлюсь… утром… и выпадет красное мне.

…Иди сюда, Кит, дорогая, твой пони уже под седлом…
…Убью тебя, Минни, паршивка! Не путайся с этим ослом…
…Эй, Билли, намыл-то сколько?.. Играем! Подать питье!..
…Отче, иже еси на небеси, да святится имя Твое…»

Так священника сын, лежа в койке, один, разговаривал сам с собой,
Но огонь погас, и в рассветный час наступил для него отбой;
И с рычаньем голодные псы в тот же день его плоть растерзали гурьбой

Роберт Уильям СЕРВИС — Стихи (Перевод с английского Никиты Винокурова) // Сервис Р.У. Зов Юкона (М.: Водолей, 2018).

Читать html

ЛИЦЕМЕРЫ

Врачи сказали… язва… пустяки…
Двенадцати… какой-то там кишки.
Потом, разрезав, поняли, что рак
И что на почке — опухоль с кулак.
Зашили и отправили домой:
Мол, не грусти… живи, пока живой.

А Дэвид… он не знает, он все ждет…
Надеется, что скоро боль пройдет,
Что сможет он болезнь похоронить,
А я боюсь и слово проронить,
Хожу и не могу поднять лица,
И дни считаю — сколько до конца.

Он до сих пор не понял — отчего
Всех лечит время, только не его.
И муки все сильнее с каждым днем,
И все труднее позабыться сном.
Все чаще я морфин ему колю
И, улыбаясь, вместе с ним терплю.

Он тоже боль скрывает — мол, пройдет!
И строит планы на сто лет вперед.
Но слышу я, ночами он хрипит,
Что счастье это — если не болит.
Он не смирился, он ведет борьбу,
Хотя стоит одной ногой в гробу.

Я не могу сказать ему, что он
Не болен и не слаб, а обречен,
Что черви изнутри его едят…
Боюсь, что он, отчаясь, примет яд.
Хоть знаю точно — это лишь одно
Его спасти и может и должно…

Мне б надо приготовить все самой
И снадобье оставить под рукой,
Но не посмею… Не подняв лица,
Я буду лгать до самого конца.
Два лицемера… прячем за вранье
Он — страх, а я — отчаянье мое.

[bookanier]

Канадские поэты на русском языке

Канадские поэты на русском языке. Полин ДЖОНСОН. Эдвин Джон ПРАТТ. Артур Джеймс Маршал СМИТ. Эмиль НЕЛЛИГАН. Альфред ДЕРОШЕ (Предисловие и переводы Романа Дубровкина) // Toronto Slavic Quarterly, No. 2 (Fall 2002).

Читать html

Цитата: ЭМИЛЬ НЕЛЛИГАН НА БЕЗЛЮДЬЕ Деревья с тощими стволами полутрупов Торопятся вконец закоченеть к утру И гнутся под бичом, сдирающим кору, Цепляясь за края заснеженных уступов. Вслед за Зимою Смерть пришла, тропу нащупав: К стоянке лагерной, к приютному костру Спешат охотники, продрогнув на ветру, И белый пар идет от лошадиных крупов. Давно спустилась ночь на мертвенную стынь, Как вдруг в безмолвии арктических пустынь Возникла вдалеке волков голодных стая. Навстречу всадникам запрыгали они, И жутким призраком над снегом вырастая, Повисли желтых глаз жестокие огни.